ДЕВЧАТА

Малютина Елена Мироновна

летчик Пе-2 15-го гвардейского бомбардировочного полка

Первый боевой вылет я плохо помню, потому что было колоссальное напряжение. Нам сказали: ”Ни о чем не думайте, штурмана будут бросать бомбы по ведущему. Ваша задача — удержаться в строю”. Надо сказать, что женщины как овцы плотно жались друг к дружке и строем хорошо летали. Поэтому истребители любили прикрывать нас, а не мужчин. Те растянутся, и кого прикрывать — непонятно. Что сказать про ”пешку”? Сложный самолет. Планер был отличный, но моторы для него слабоваты. Тем не менее хорошие экипажи на новых самолетах брали до 1200 кг бомб. Первой начала брать командир эскадрильи Федутенко, а за ней и мы подтянулись. Отрывалась ”пешка” тяжело. На взлете не хватало сил поднять хвост. Поэтому штурман давила мне на плечи, помогая отжать штурвал. Кабина была приспособлена под мужчину средней комплекции. Поэтому мне, например, техники подкладывали подушку на сиденье. Что касается пилотирования, то у нас проблем не было — все летчицы были с огромным опытом. Правда, была одна девочка послабее, поэтому она дважды выкатывалась за аэродром. Но, славу богу, экипаж не страдал, страдала машина. Но что машина? Железка! Ее восстанавливали. Помню, у Кати Федотовой, командира звена, отличного летчика, на взлете отказал мотор. Они развернулись и с бомбами садились на брюхо. На стоянке все замерли — ждут взрыва. Облако пыли и тишина. Потом Катя рассказывала, что ее стрелок-радист озорная Тоська Хохлова вылезла на фюзеляж, достала пудреницу: ”Катя, как же ты напылила!” Потом эта история ходила как анекдот. Летом 1944 года меня тяжело ранило. Вылет у нас был на бомбежку крупного железнодорожного узла. Погода была очень плохая: низкая облачность, дождь. Вдруг в два часа дня — ракета. Полетели. Первая девятка отбомбилась, а когда наша девятка зашла, то цель закрылась облаком. Пришлось заходить еще раз. А ведь бомбардировщик на боевом курсе беззащитен — нельзя менять ни направление, ни скорость, ни высоту, иначе бомбы не попадут в цель. Когда мы пошли на второй заход, мне стало дурно. Я говорю штурману Лене Юшенковой: ”Похоже, что меня ранило”. Она мне: ”Держись, сейчас будем сбрасывать бомбы”. Бомбы сбросили. Я чувствую, что у меня кружится голова. Вижу, что группа отходит. Лена мне дала понюхать нашатырь, стало полегче. Внизу большой лесной массив — сесть негде. Надо дотянуть до аэродрома истребителей. Зашли на аэродром. Уже я снижаюсь, выпустила щитки, шасси. А на полосу выруливает самолет! На второй круг! А на ”пешке” это и так-то очень сложно, потому что когда выпущены щитки и шасси, то большая нагрузка на штурвал. Зашли, сели. Я только помню, что поднялась с сиденья и потеряла сознание. Очнулась уже в полевом госпитале под вечер. Вижу большой двор, застеленный соломой. В операционной гильзы от снарядов вместо ламп. Стол. Операция прошла успешно. В одиннадцати местах был поврежден тонкий и в четырех — толстый кишечник. После операции положили меня в большущее помещение, где лежали ранбольные, отгородив простыней закуток. Кругом мат! Потом меня перевезли в стационарный госпиталь — бывшие казармы Сикорского на территории Польши. Там я начала ходить. Долечивалась уже в Москве.

Котлярова Антонина Александровна

снайпер 

Когда немцев стали отгонять от Москвы, я узнала, что на Силикатной имеется Центральная женская школа снайперской подготовки. Я туда поступила. Окончила ее с отличием. В ноябре 1944-го я, моя снайперская пара Ольга Важенина и еще примерно десять девушек поехали на 1-й Белорусский фронт. Мы попали в 143-ю дивизию 47-й армии, которая стояла в пригороде Варшавы, и назывался этот пригород Прага. Ну что тут сказать… Учеба — это одно, в школе много чего дают, но когда приехали на фронт, тут все по-другому. Мы в амбразуры сунулись, чтобы посмотреть, а как там немец, и в первый же день у нас убило девушку-ленинградку. Ей пуля рикошетом попала под глаз. Так что наша война началась с похорон. Потом начались наши с Ольгой выходы на ”охоту”. Днем выбирали позицию на нейтральной полосе, а на следующий день перед рассветом ее занимали и уже вели свою охоту. Конечно, в основном выбирали позицию так, чтобы не изменить рельефа местности, чтобы немец не знал, что вот здесь, перед нашими окопами, находятся снайпера. Когда первого фрица я убила, вернулась, то ни в этот день, ни на следующий ни есть, ни пить не могла. Я знала, что он фашист, что они напали на нашу страну, они убивали, жгли, вешали наших, но все-таки это человек. Такое состояние, что… Второго когда убила, тоже было ужасное состояние. Почему? Потому, что я же в оптический прицел его видела: молодой офицер. Он смотрел на меня, и я вдруг его убила. Но это же человек! А потом уже чувства как-то притупились. Убивала — вроде, так и положено. И все же я оставалась женщиной. Под конец войны солдат уже мало оставалось. Снайперов вместе с разведчиками послали очищать лес от немцев. Мы шли цепью и забирали в плен тех, кто попадался. И тут я вижу мальчика в немецкой форме... Такой он был заморыш, а у меня брат маленький, такой же примерно. Я пожалела его — не убила и не взяла в плен. Окончили мы войну на Эльбе. Расположились в немецких домах. В три часа подняли нас по тревоге. Стреляют, а мы не поймем — думаем, неужели фрицы? А это объявили конец войны. Мы побежали в подвал, там какую-то заразу нашли и пили, закусывая вареньем. Между прочим, когда мы были в наступлении, наш хозвзвод все время отставал. Освободишь поселок, входишь в дом, а там на плите еда еще горячая. Девчата мне: ”Тонь, давай, попробуй.” И Тоня-дура начинает пробовать. Если я сразу не умерла, значит, мы все это едим. А то, что вот убьют меня, я даже не думала. У меня даже в голове этого не было!

Борцова Тамара Андреевна

врач медсанбата 19-й стрелковой дивизии

Первый бой, в котором я участвовала, был бой за деревни Петушки и Барсуки. После артподготовки пехота пошла в наступление, а наш медпункт был завален ранеными. Раненых везли на повозках, несли на руках, на плащ-палатках, легкораненые шли пешком, многие были со жгутами. На полковом медпункте мы делали поднадкостничные анестезии, при переломах шинировали, вводили обезболивающие, противостолбнячную сыворотку, накладывали повязки и отправляли раненых дальше в медсанбат — на любом транспорте и пешком. Я была поражена большим количеством раненых, тошнило от запаха крови. Раненые в живот просили воды, стонали, многие теряли сознание. Стиснув зубы, молча, мы работали, писарь заполнял карточки передового района. Надо сказать, обработка раненых во время этого боя стала для меня первой практикой по травматологии. Вначале меня охватило чувство растерянности и своей ненужности — я видела, как без моих указаний фельдшеры и санинструкторы быстро, точно ориентировались в тяжести ранений, отсортировывали тяжелых для оказания первоочередной помощи. Но постепенно я обрела уверенность, безошибочно диагностировала, делала внутривенные вливания, блокады, средний медперсонал часто ждал моих указаний. При работе с большим потоком раненых нужно было быстро соображать и быстро действовать. Помню, как на носилках принесли раненого капитана Свиридова — четыре сквозных пулевых ранения легкого. Он попросил меня взять его ремень на память. Я смотрела на обескровленное серое лицо раненого, было ужасно жалко, что мы не сможем его спасти — внутреннее кровотечение, пневмоторакс, а квалифицированные хирурги работали только на следующем этапе эвакуации, в медсанбате. Свиридов до него не доехал... Несколько дней мы работали с большим напряжением, делая короткие перерывы на еду и сон. Затем наши продвинулись на несколько километров на запад, и не было границ моему удивлению, когда вместо деревень Петушки и Барсуки я увидела лишь глубокие воронки бомб и снарядов — ни одного дома, ни одного живого существа. За это погиб почти весь полк... Наступила осень, шли дожди. Санчасть полка часто меняла место расположения. Очень трудны были переходы по бездорожью. Наши 5–6 лошадей были нагружены палатками, носилками, перевязочным материалом, часто увязали в грязи, и ездовые, крича и ругаясь, помогали им выбираться. Мы, держа мокрые полы шинелей в руках, с трудом шли по разбитым дорогам. На новом месте, если дивизия не была в обороне или не вставали на временный отдых для пополнения, мы, как правило, ночевали в палатках, побросав на землю елочные лапы и покрыв их плащ-палаткой. Кормили нас сытно и обильно, чаще всего готовили пшенный суп или суп с галушками, каши с консервами. Дополнительно командному составу ежедневно выдавались консервированные крабы, печенье, сливочное масло, позже появилась американская колбаса в банках, яичный порошок. После голодного военного года в институте я стала поправляться на хорошем питании. Однако преодолеть страх перед бомбежками и арт-обстрелами так никогда и не смогла — все время казалось, что каждый снаряд летит прямо на меня. Чувство страха у меня всегда соединялось с острым чувством голода. Санитар Вася Шишкин заметил это и каждый раз при появлении немецких самолетов, падая на меня сверху и закрывая полами своей шинели, совал мне в руку сухарик.

Архипова Анна Григорьевна

фельдшер партизанского  отряда ”Полярник”

Меня, 18-летнюю, вызвали из больницы, где я работала, в райком партии: ”Воевать желаете?” — ”Конечно!” После принятия присяги я прибыла на погранзаставу Слюда в Северной Карелии. Здесь была партизанская база Шуми-городок: деревянные бараки и землянки. Уходили мы в глубь финской территории на 200 км, а то и дальше. На марше шли по 18 часов. Отдых — непозволительная роскошь. Все ресурсы — боеприпасы и продукты — несем в вещмешках, любая задержка чревата голодухой. Все взято в обрез, без запаса. И так спина трещит... Шли молча. Впереди — три разведчика. С боков — боевое охранение. Приказания и новости передавали по цепочке. Выходить из строя было нельзя ни под каким предлогом. Даже по малой нужде. Поэтому припрет — на ходу под себя... У нас, девчонок, у всех был цистит. Ни бюстгальтеров, ни трусов мы не носили — не было. Времени подумать о себе не было! Что там говорить, к концу рейда от партизанского духу, наверное, все медведи с пути разбегались... Отдых — каждые 40 минут. Привала ждали как манны небесной. Найдешь кочку — сесть, а мешок — на пень. Передышка — 10 минут. Подымаешь его с натугой, с колен, проклиная про себя всю эту войну. И никогда вслух. Курили в шапку. В туалет ходили под охраной. Костры жгли, когда находились далеко от противника. Дым в лесу можно почуять почти за километр. На ночевку забирались в ельник погуще. Укладывались рядком на хвою, укутываясь плащ-палатками. Я обычно заваливалась под бок дядьке потолще — так-то теплее, кости не греют! Мужчины относились к нам как к дочкам. Никакой похабщины и намеков. Вся инициатива могла исходить только от нас. А мы были нравов строгих — в морду без разговоров. Но мат-перемат был обычным партизанским наречием. Ухо не резало. Первое наше задание было проникнуть группами по 15 человек на железную дорогу и устроить финнам сюрприз на Рождество. Сплошной линии фронта не было. Некое нейтральное пространство просматривала авиация, да пограничники там патруляли. Мы все сделали не так, допустив элементарные ошибки, и за это жестоко поплатились. Шли медленно, плутали, вязли в снегу, ждали отставших. Теряли людей насмерть замерзшими. Воды не было — сосали снег: так не напьешься никогда, нужна хотя бы талая вода. До объекта диверсии мы так и не дошли: нас осталось только семеро... Назад возвращались по старой лыжне, чего делать категорически нельзя — там может ждать засада или минное поле. Беспечность в тылу врага наказывается страшно. Нас нагнал ординарец командира отряда Мишка Боровой: ”Видел пропавшую группу Цветкова из 17 человек. Финны всех накрыли на привале. Вся дорога в оленьих следах и полозах от нарт. Лица убитых изувечены, руки связаны. Восемь убиты, двое на болоте валяются, остальные неведомо где. Трупы сложили и под них бросили вещмешок. Там оказалось два кило сухарей, в крови...” А потом наш боец Иванов подорвался на противопехотной мине. Сошли со старой лыжни. Раненый стонет и кричит от боли: ”Добейте!” За ночь мы отмучили с ним по снегам всего два км. Комиссар отряда вызывает меня: ”Скажи как медик — Иванов дотянет до базы?” — ”Впереди еще 50 км пути. Не выживет...” Это был приговор. Решили добить из винтовки с прибором для бесшумной стрельбы. Застрелили в голову и зарыли тело в снегу. Этот эпизод был настолько ужасен по психологическим последствиям, что впредь всех раненых партизаны из вражеского тыла несли до последнего. Это кто же пойдет бить врага, не надеясь на товарищей? А потом указ о том, что нельзя возвращаться, не выполнив приказ, отменили. Именно из-за него тяжелораненые были обречены в диверсионном рейде на смерть... Ослабших решили оставить дожидаться подмоги в шалаше. На ночь уселись вокруг большой елки: уснешь — умрешь. Морозище! Вдруг под утро — выстрел! Это оказалась женщина-политрук из отряда ”Полярник”. Им дали пополнение из ташкентских ребят. Многие сразу погибли от холода, а один решил сбежать к финнам. Политрук бросилась в погоню. И поймала. Парня потом расстреляли перед строем. До базы оставалось 18 верст. А ослабшие люди в шалаше ночь не пережили... Тогда, в первом нашем походе, погибла половина личного состава отряда. Ущерба врагу — ноль. А в бригаде Григорьева из 600 человек после одного из рейдов осталось только 100 партизан. Это честно описано в повести Дмитрия Гусарова ”За чертой милосердия”. Да, наша война проходила именно за чертой милосердия. Однажды получили мы задание: освободить пленных в одном финском селе. Пришли, а наших солдат уже увезли в другое место. Мы перебили гарнизон, хотя им помогало местное население. Помню, там была девочка лет десяти. Но эта малышка уже умела разбирать и собирать автомат. Разве мы могли ее оставить? Увели на советскую территорию. Судьбы ее я не знаю. Жестоко? Вам не понять того времени. Пушистых котят чаще ели, чем ласкали. Не надо с позиций современности оценивать былое. Это тоже непозволительная жестокость... У меня всегда была с собой фляжка с водкой. У мужиков такое богатство, конечно, не задерживалось. Чаще всего у них в ход шли легендарные ”жми-дави” — железные банки с парафином, пропитанным древесным спиртом. Каждому выдавалось по 5 банок для бездымного подогрева пищи. Парафин отжимали через тряпку, получая с банки по 100 граммов мутной спиртяги. Омерзительный вкус скрашивали томатным соком. Русских ли мужиков учить извлекать минимум удовольствия из максимума дряни? Перед рейдом, в котором меня тяжело ранило, мне очень не хотелось отправляться в поход. Хотелось заболеть даже. Вышли мы с подругой моей Галкой из землянки, забрали подолы гимнастерок и так стояли, пока не замерзли. Но даже кашля не было. Пришлось пойти. В этом рейде убило политрука Сажина. Я полезла вытаскивать его, раненого, с нейтралки. Досталось и мне — ранило в голову. Все думали, что я погибла. Галя поползла меня вытаскивать, и ее срезали из пулемета наповал. Пришла я в себя — с головы течет. Думала, что пот — кровь! Сажин кричит: ”Помогите!” Долезла кое-как до него, растянула палатку, и тут граната. Сажина насмерть, меня контузило. Очнулась и услышала русскую речь. Это Миша Федоров прикрывал отход группы. Услыхал меня, вытащил, надел мне лыжи и поставил на лыжню. Потом я встретила Борьку Мутовкина, минера с Повракулки, он-то меня кое-как и перемотал, чтоб кровью не изошла. До базы было 100 км переходов. Не знаю, откуда взялись силы. Но до базы я дошла, и там мне стало совсем плохо... На лыжах надо было уметь ходить, а с гор и сопок на них — летать. Финны с младых ногтей — умелые лыжники. Они создавали для борьбы с нами свои отряды и специальную контрольную полосу. Если заметят на ней нашу лыжню, плохо заметенную крайними в колонне бойцами, то обязательно начнут преследовать. Не отцепятся и будут гнать, как псы. Летом и осенью оторваться и запутать следы было все же полегче. Но беда, если тебя обнаружат. Шансы — к нулю. Лесной бой, он ведь как охота: тихо-тихо, мирно-мирно, птички поют, а вдруг тра-та-та, бабах — и ваших нет. Партизанская война вообще тихая: два-три часа бой, и все дела. Остальное — ножками-ножками, и все таясь, скрываясь, втихомолочку, сжав всю терпелку в кулаках. И мы терпели, как могли. До самой Победы.