СЧАСТЛИВЧИК История одного танкиста

Десять экипажей из нашей маршевой роты прибыли во 2-ю гвардейскую отдельную танковую бригаду. Многие экипажи сразу же "перетасовали",но мой экипаж по прибытии в бригаду не тронули и не "разобрали на запчасти".

Бригада в три танка

Первый бой мы приняли в самом начале белорусской наступательной операции. Прорыв между Витебском и Оршей. Дошли до рубежей западнее Борисова. Наши тылы отстали за Березиной, мы остались без горючего и боеприпасов. И когда бригаде дали приказ повернуть на Вильнюс, то жалких остатков снарядов и горючего в бригаде хватило только на то, чтобы экипировать три танка — один взвод. Этим взводом мне и пришлось командовать, представляя нашу бригаду в июльских боях за Вильнюс. Утром 8 июля я получил приказ проследовать в распоряжение командира одного из полков 144-й стрелковой дивизии. Меня проводили к комполка. Этот подполковник с замашками полководца сказал, что у противника держат оборону всего человек сто пехоты, пара немецких танков и несколько орудий. Мол, плевое дело тебе, лейтенант, поручаю, давай, быстро разгони немцев, долго с ними не цацкайся. И мы, три танка, поползли по городским улицам, не видя друг друга. Обещанные подполковником два немецких орудия, видимо, размножались не половым делением, потому что по нам стали бить из орудий со всех сторон. Мы едва успевали их уничтожать. Нашему танку перебило правую гусеницу. Механик-водитель включил заднюю передачу, и машина по крутой дуге, оставляя разбитую гусеницу, вползла в палисадник, оказавшийся по счастливой случайности в нужном месте. Снаряд искорежил ленивец и передний каток. Я оставил экипаж ждать ремонтников, поскольку своими силами с таким повреждением мы не могли справиться, и пошел разыскивать другие танки. Один из танков взвода, без признаков жизни, стоял, прижавшись к многоэтажному зданию. Экипаж был на месте, и я залез внутрь. Командиру танка приказал отправиться к моей подбитой машине, занять круговую оборону и ждать с экипажем ремонтников. Бой с немцами в городе, кроме советских подразделений, активно вели поляки с красно-белыми повязками на рукавах (подчинявшиеся польскому правительству в Лондоне) и большой еврейский партизанский отряд. У них на рукаве были красные повязки. Группа поляков подошла к танку. Я соскочил к ним и спросил, не нужна ли помощь. Командир, кажется, полковник, чуть ли не со слезами на глазах пожал мне руку и показал, откуда по ним наиболее интенсивно стреляют немцы. Оказывается, накануне их оставили один на один с немцами без поддержки. Тут же прибежал лейтенант, которого я видел в штабе полка, и передал просьбу от командира — поддержать батальон в том же направлении, на которое мне только что указали поляки. Ну что ж, приказ надо выполнять. Я нашел в полуподвале комбата. Он ознакомил меня с обстановкой и поставил задачу. В батальоне у него оставалось 17 человек… Я только усмехнулся — если три танка считаются танковой бригадой, то почему 17 бойцов не могут быть батальоном? Батальону была придана одна 76-мм пушка. У расчета осталось два бронебойных снаряда. Это был весь боекомплект. Орудием командовал молоденький младший лейтенант. Поддержать огнем батальон артиллеристы, естественно, не могли. Их головы были заняты одной мыслью: что они будут делать, если по улице пойдут немецкие танки?! Начиная с 9 июля мой танк трое суток не выходил из боя. Мы полностью потеряли ориентацию в пространстве и времени. Снаряды мне никто не подвозил, и я был вынужден тысячу раз подумать, прежде чем позволить себе еще один выстрел из танкового орудия. В основном поддерживал пехоту огнем двух пулеметов и гусеницами. Не было никакой связи с бригадой. В батальоне, которому нас придали, уже на второй день никого не осталось. Пригнали в батальон из полковых тылов писарей, поваров, связных, ездовых. Вот эти люди в конечном итоге и брали Вильнюс.

Подарок эсэсовца

Немцы группами сдавались в плен. Почему-то именно ко мне бойцы подвели немецкого офицера-тан-киста в звании гауптштурмфюрера. Из танкового батальона дивизии СС. Мне никто не давал полномочий допрашивать немца, но, мобилизовав все свои "обширные знания” в немецком языке, я стал беседовать с ”коллегой по роду войск”. Пленный офицер сказал, что он австриец, учился в Венском университете. Один из первых австрийских национал-социалистов. На мундире солидные ордена. Держался гордо, с достоинством, и даже не побоялся прочитать мне лекцию о том, что нет разницы между национал-социализмом и коммунистическими идеями и что мы, по большому счету, патроны из одной обоймы и не важно, какого цвета химера — красного или коричневого. Время от времени я хватался за пистолет. Но австриец только снисходительно улыбался. Грешен, я невольно испытывал к нему симпатию, потому не стал стрелять, а приказал отвести его в штаб полка. Уже сделав несколько шагов, офицер вдруг остановился и сказал: ”Лейтенант! Это вам от меня на память”. Он протянул мне автоматическую ручку удивительной красоты — красную, с вкраплениями перламутра, с изящным золотым пером. Она стала моим талисманом. В утро перед своей последней атакой я эту ручку потерял.

Наступление

Наступление началось 13 января 1945 года. За всю войну я не видел такой артиллерийской подготовки. Два километра фронта на участке нашего прорыва в течение двух часов безостановочно обрабатывали 500 орудий, не считая минометов и ”катюш”. Мы просто оглохли. Проходы в минных полях нам обеспечивал 21 танк-тральщик. А потом в атаку пошли 65 танков нашей бригады и два тяжело-танковых полка — 42 танка ИС -2 и еще 42 установки САУ-152. Задачу для такой армады поставили скромную — к вечеру захватить Вилькупен, прорваться вперед на 14 километров. Но в первый день мы смогли пройти всего два километра и вскоре отступили на километр. Немцы ставили орудия в подвалах каменных домов. Между домами были натыканы ДОТы с бетонными стенами двухметровой толщины. По нам вели дикий огонь. Доставалось еще от ”фольксштурмистов”, вооруженных фаустпатронами. Дошли мы до этого Вилькупена только на пятый день, и только благодаря саперам-подрывникам. Танки блокировали ”гнезда” ДОТов, саперы закладывали по полтонны взрывчатки и подрывали немцев. На девятый день наступления от всей нашей танковой махины осталось всего шесть танков Т-34, два ИС-2 и четыре самоходки. Из моей роты уцелел только экипаж старшего лейтенанта Федорова. И эти двенадцать не совместимых ни в каком сочетании машин согнали в одну сводную роту. Я не помню, что ел в первые восемь дней беспрерывного наступления. Может, несколько сухарей за все эти дни. Мы были на грани полного физического истощения. Единственное желание — спать. Ночью, перед моим последним боем, был сильный мороз. Мы околевали от холода.

Шестьсот грамм

На рассвете меня вызвал комбат. В тот момент, когда он лично налил мне стакан водки, я сразу понял, что за этим стаканом последует какая-нибудь гадость. Он поставил мне задачу прорваться и перекрыть шоссе Гумбинен — Инстербург, занять оборону и продержаться до подхода наших войск. Я понял, что пью последний раз в своей жизни. В то же утро я заметил, что потерял авторучку-талисман. Сомнений больше не было — нас ждала беда. Это задание было гибельным, если не сказать преступным. Без поддержки артиллерии, без пехоты, без какого-либо взаимодействия с соседями — все на авось… И гвардии майор, наливая мне стакан водки, прятал глаза. Я не стал его ни о чем спрашивать. Все было ясно и без вопросов. Пошел к экипажу. Проходил мимо кухни, и тут наш повар предложил мне стакан водки и котлету. Я выпил еще 200 грамм. Два стакана водки согрели меня. Утихла боль в раненой накануне осколком левой руке. Экипаж уже получил завтрак, и стрелок-радист, расстелив брезент на снарядных чемоданах, разложил еду. У нас водка была не только пайковой. Механик разлил всем водку из ”трофейного” бачка. И я выпил еще 200 грамм…

Последний бой

С экипажами Т-34 сводной роты я еще справлялся, это были люди хоть из разных батальонов, но из нашей бригады, меня хорошо знали. Но командиры САУ ходили за мной по пятам и цитировали боевой устав, согласно которому они должны находиться не менее чем в 400 метрах позади атакующей линии танков. Утром 21 января 1945 г., в 8.00, я получил по рации приказ на атаку и продублировал его экипажам. Все двенадцать машин завели моторы, и танкодесантники взобрались на корму машин. Я открытым текстом скомандовал: ”Вперед!” Никто не сдвинулся с места! Я повторил команду, добавив с десяток крепких слов. Но машины с ревущими дизелями словно примерзли к земле. Немцы открыли минометный огонь. Десантники спрыгнули с машин и попрятались за стеной конюшни. Я представил на мгновение, что сейчас думают обо мне комбат с комбригом, которые, безусловно, слышат все, что творится в эфире, и видят исходные позиции сводной роты. Схватил ломик, выскочил из башни и побежал к ближайшим танкам. Люки у всех закупорены наглухо. Между минными разрывами я перебегал от машины к машине и колотил бесполезным ломиком по по люкам механиков-водителей, сопровождая каждый удар отборным матом. Никакой реакции. Я вернулся в свой танк, присоединил колодку шнура танкошлема, включил рацию и скомандовал: ”Делай, как я!” Мой танк выскочил вперед. Я успел заметить, что экипаж Федорова тоже рванул в атаку, а вот пошли ли остальные танки, не успел увидеть… В 300 метрах мы нарвались на старый немецкий 75-мм ”артштурм”. Я интуитивно почувствовал опасность впереди справа и успел скомандовать: ”Пушку вправо! По самоходке! Бронебойным! Огонь!” Еще заметил откат нашей пушки, и тут страшный удар сокрушил мое лицо. Я на мгновение решил, что это взорвался наш собственный снаряд. Могло ли мне тогда прийти в голову, что случилось невероятное и два танка выстрелил друг в друга одно временно? Кровь, дико вонявшая водкой, заливала мне лицо. В голове мелькнуло: ”Если выживу, больше никогда не буду пить эту гадость”. На снарядных ”чемоданах” лежал окровавленный башнер. Лобовой стрелок застыл на своем сиденье, вместо его головы я увидел кровавое месиво. И в это мгновение наводчик Захарья простонал: ”Лейтенант, ноги оторвало…” Значит, все? Захарья Загиддуллин... Чуть больше двух месяцев мы были с ним в одном экипаже и девять неполных дней — в непрерывном бою. Небольшой промежуток для тех, кто не знает, что такое время на войне. Но это целая эпоха для тех, кому война отмеряла секунды в ударной танковой бригаде. Он прибыл ко мне во взвод в начале ноября 1944 года. Похожий на огромного медведя, с головой невероятных размеров — танкошлем с трудом помещался на макушке. К нам он прибыл из запасного полка, куда попал после ранения и госпиталей. Это был феноменальный человек. Он стрелял из танкового орудия как бог. Снайпер-виртуоз, с первого выстрела он попадал в телеграфный столб на расстоянии 800 метров. Он успел подбить немецкий ”артштурм” в тот самый миг, когда тот выпустил болванку по нашему танку. К счастью, наш танк не загорелся…

Значит, все?

Я с усилием взглянул вниз. Захарья каким-то образом удержался на своем сиденье. Из большой дыры в окровавленной телогрейке вывалились кишки. Ног не было. Не знаю, был ли он еще жив, когда преодолевая невыносимую боль в лице, я пытался вытащить его из люка. Но по нам полоснула длинная автоматная очередь. Семь пуль впились в мои руки, и я выпустил безжизненное тело своего друга, спасшего меня от остальных пуль очереди… Задняя створка люка была открыта. Я с огромным трудом откинул переднюю половину. И когда я уже почти протиснул Захарью из люка на башню, хлестнула очередь из автомата. Загиддулин упал в танк, а я на корму, на убитого десантника. Автоматы били метрах в сорока впереди танка. Не думая о боли, я соскочил на землю и упал в окровавленный снег, рядом с трупами двух мотострелков и опрокинутым станковым пулеметом. Я пытался отползти, но руки не слушались меня. Из трех пулевых отверстий на правом рукаве гимнастерки и четырех на левом сочилась кровь. Вокруг танка стали рваться мины. И тут я почувствовал удар по ногам и нестерпимую боль в правом колене. Ну все, точно ноги оторвало. С трудом повернул голову и увидел, что ноги волочатся за мной. Не отсекло. Только перебило. Беспомощный и беззащитный, я лежал между трупами десантников у левой гусеницы танка. Из немецкой траншеи, в 40 метрах от меня, отчетливо доносилась немецкая речь… Я представил, что меня ожидает. Типичная внешность, на груди ордена и гвардейский значок, в кармане партбилет. Решил застрелиться. Надо было как-то повернуться на бок, чтобы просунуть руку под живот и вытащить пистолет из расстегнутой кобуры… Потом окоченевшими от холода пальцами снять пистолет с предохранителя. Каждое движение отдавалось невыносимой болью в голове и лице, хрустом обломков костей в перебитых руках и ногах… И тут я вспомнил госпиталь. Постель. Подушка и простыни. Девять предыдущих суток я провел почти без сна. А в госпитале можно выспаться... Потом я, кажется, потерял сознание. Но ребята рассказали мне, что я даже подавал перебитой рукой команду танку Фёдорова, экипаж которого спас меня. Как я попал в санбат, помню смутно. А дальше начались госпитальные мытарства… Первое время я ощущал только страшную боль по всему израненному телу и особенно дикие боли в области лица. Когда из переломанных костей лица врачи снова ”сложили” челюсти, мне немного полегчало. Но когда весной 1945 г., находясь в госпитале, я понял, что буду жить, то мной, на какой-то период, овладело отчаяние. Закованный полностью в гипс, все время думал только об одном, что я буду делать после войны — инвалид на костылях, без образования и профессии. Но, видя благородный подвиг врачей, спасающих жизни раненых солдат, я решил тоже стать доктором. И о выборе своем в будущем никогда не сожалел.